Два давних друга и автора издательства «Плато Тольятти» Алексей Шультес и Александр Бренер провели беседу, посвященную писателю Павлу Павловичу Улитину.
«Сейчас все слова будут звучать как плохой перевод с чужого языка. Тот пьяный туман рассеялся от прикосновения слов.»
Ш: Дорогой Саша, я вспомнил первые зацепившие меня строки в текстах Улитина, надеюсь они зададут тон нашей беседы:
«Ураган — это спичка, удачно зажженная на сильном ветру в коридорах власти издательства «Советский писатель». Послушать двух приятелей, можно подумать, что кто-то в кого-то влюблен. А на самом деле два редактора коротают обеденный перерыв.»
Кажется, это чуть ли не с первой странички, которую открыл на расхлоп в книжке «4 Кварка». Как только я узнал в 2018-ом году об Улитине благодаря Ивану Ахметьеву, со мной случился не затихающий ураган. Я тогда не знал что «ураганом» ППУ называл своего близкого друга Александра Асаркана, и я не придавал большого значения интертекстуальности его работ, а просто читал, с каким-то незнакомым мне ранее чувством присутствия, пропадания в тексте. Поэтому я считаю, что Улитина просто надо брать и читать без подготовки. Саша, думаю ты согласишься, что сталкиваясь с работами Улитина, читателю почти сразу становится понятно, захочет ли он погрузиться в это или нет. У меня с текстами ПУ часто бывает так, что перечитывая лишь одну страницу, почти не обнаруживаю её пределов, будто каждый раз перед тобой открывается новое повествование, новая ветвь в собственных мыслях, отталкивающихся от того же самого текста. Тут я не совру, если скажу, что его вещи можно читать бесконечно, один и тот же текст каждый раз открывается с новой стороны, он читается как в первый раз. Ты знаешь, что почти все его труды устроены так, что строка не продолжается на следующем листе, каждая страница самодостаточна; по-моему, эта форма и позволяет встрять, углубиться в монтажные склейки, не спешить. Сколько всего может сказать о методе Улитина даже один лист из его книжек, на котором может быть вклейка другого текста, рукописная реплика, рисунок или сама машинопись, которая может быть исполнена на цветном листе из какого-нибудь журнала. Наверное и я влюбился в гений ПУ, увидев всего один лист. По сей день для меня Улитину нет равных!
Саша, у тебя наверняка были подобные ощущения, расскажи что зацепило тебя при знакомстве с трудами ПУ?
Б: Цитата, которую ты привёл, — подтверждение весёлой и ясной непокорности, исходившей из нутра Улитина, из его сокровенной улитки. Литература — аппарат власти, в ней правят живые и мёртвые авторитеты, а Улитин жил и писал в подполье, где окрики и приказы власти глохли. Вместо них ему слышались голоса живых и усопших существ (живых-усопших), чья власть оказывалась фикцией, потому что это были уже бестелесные голоса, а то и эхо голосов. Это были души, чья земная власть испарилась, но чья лопотня продолжала сотрясать воздух подземелья. По-моему, вся словесность Улитина — свидетельство радостного разоблачения власти: власти литературы, власти культуры, власти государства, власти общества… Улитин для меня предстаёт наряжённым в советское платье Орфеем, сошедшим в подземное царство, чтобы вернуться оттуда с наволочкой Хлебникова и других председателей Земного шара, набитой разговорами, шёпотами, перекличками, шутками и пересудами, которые ничего не значат, кроме разоблачения власти любых председателей.
Ш: Анархия Улитина ещё была и в том, что у него, например, случайно услышанная фраза в кафе и цитата Беккета равноценны. А вот ещё отрывочек, уже из «Тропинки бедствий» :
«… Пусть вашим сединам станет стыдно перед лицом великой русской литературы.
Перед лицом з а в а л а никому не стыдно…»
ППУ знал о власти литературы и часто повторял «литература начинается с двух экземпляров». Судьба у вторых экземпляров была и такая: 7 февраля 1962 года в квартире Улитиных случился обыск, причиной были события в Минске, где местный КГБ преследовал Кима Хадеева и Эдуарда Горячего, у которых были изъяты в т. ч. произведения ПУ. После этих событий ПУ напишет текст «Удар» (это, конечно, и об ударе печатной машинки), он чётко понимал силу и последствия удара, у него нередко встречается цифра 4: «4 кварка», «четырёхэтажная тавтология». Для меня тут связь с четвертованием, четвереньками.
Когда Улитин садился за печатанье на машинке, за свой ритуал (с его слов), он закуривал сигарету, наливал вина, окружал себя нарезанными под машинопись заготовками, выдерками и вырезками текстов. Иногда он просто описывал свои ощущения, писал о том как звучит его комната, заполняемая звуками ударов печатной машинки и дымом, для него это была именно практика. “Ритуал хорош сам по себе.” И как он отмечал, менялся и сам процесс, и ощущение от него, если на машинке печатается сразу несколько экземпляров.
Саша, тут хочу применить твой термин ухода. Для меня все его труды пронизаны линией ухода. Это не литература, всё это для меня сопротивляется даже самому называнию. Последние несколько лет, читая корпус вещей ПУ, меня обуял бзик, что это и не чтение, а совсем иной, глубоко личный опыт, задействующий мою память, иногда скрытую для меня самого, и прочитывание есть практика, которая зависит от обстоятельств, формирующая определённое состояние, в нём я сам хочу писать, переплетать и монтировать внезапно вспыхнувшие в памяти картинки. Хочется слиться, уподобиться этому методу. Близкая к моим ощущениям цитата ПУ: «Насчёт впечатления от простых слов. Слова затасканные и обыкновенные — записывать нечего. Но чем-то заражают и чего-то достигают. Трудно это объяснить. Почти гипнотическое воздействие военно-стилистической простоты: примитивно и легко имитировать, но не дано, как это могут воображать некоторые перепуганные интеллигентики. Гурманы и гурманки, к вам обращаюсь я, друзья мои.»
И ещё о его уходе в сторону от конвенции:
«Я не беру самые важные вещи. Ты знаешь, для чего мы рождены? Знаю. Чтоб сказку сделать былью. Правильный ответ. Я говорил жутко закругленными стилистически отточенными фразами, а мне самому было тошно. Лексика не активизировалась, это всегда бесит. Пассивный словарь душил, возмущал, взывал к терпению. Тоже сидел и вымучивал, тогда как нужно было просто заглядывать в словарь. Нужно было найти написанное черной тушью на большом формате. Выброшенное.»
Саша, как думаешь, можно ли стать копией Улитина? Я пытаюсь. Из большой любви. Кажется, используя его метод, когда перед тобой листик определённого формата, печатная машинка, вырезанные цитаты, всё это уже будет что-то тебе нашёптывать, у каждого должна получится своя вещь. Это весело и легко как делать зин, например. Взять и пересобрать мировую литературу или убрать лишнее из «Воскресения» Толстого.
Б: Зачем становиться копией Улитина? Думаю, это и невозможно, ведь в его мире нет никаких очевидных ориентировочных фигур (в том числе, и его собственной), а в центре царит особая улитинская пустота, образуемая разрывами, провалами, цезурами между различными высказываниями — пустота, заключающая в себе оглушительную тишину. В этом и заключается его разрыв с русской и всякой властной литературой, где обязательны указательные фигуры и идеи — самих авторов и их героев. Например, Платон Каратаев или Левша или Алёша Карамазов — они ориентируют читателя, создавая национальные или универсальные идеалы и идентичности. А у Улитина никаких идентичностей нет, у него условные англичане перемешаны с условными русскими и евреями, рыболовами и палачами, пишущими машинками и цитатами. Это тени у него одни, а не идентичности. Нормативная литература творит памятники (идентичностям), чем любит заниматься и государство. В этом смысле Толстой, Достоевский и Лесков создавали не альтернативу государственной власти, а альтернативные варианты государственной власти. Правда, Толстой с этим покончил на склоне лет. Ну а Улитин этим никогда и не занимался. У него нет памятников, у него только тени от памятников остаются, а сами памятники он последовательно разрушает. Это называется разрушением разрушения. И это совершенно необходимое дело, но оно, на мой взгляд, не нуждается в копировании. Невозможно копировать сингулярное событие, каковым является проза Улитина. Зато можно попробовать разрушать по-своему.
Ш: Копирование это одна из основополагающих вещей метода ПУ, он копирует почерк, интонации, монтирует их, создавая тем самым свою неповторимую. Может за меня хорошо скажет всплывшая страничка из «Поплавка»:
«Странная вещь. Когда нет сил жить собственной жизнью. Когда не в мочь и невозможно идти по своей собственной дороге. Когда человек ничего не может делать, кроме есть и спать. Вот тогда-то и только тогда и никогда больше. А был такой момент. А потом заморочили голову и стало уж не ясно, где твоя дорога, а где чужая и что надо и что не надо делать. А потом уж стало все равно. Тебя принимали за кого-то еще. Она изобретала собственный язык и умоляла и заставляла его говорить на этом языке. Чем все это кончилось? Только женщина способна понять женщину. Да, но она уже тут не женщина. Она тут самостоятельное государство. Он об этом никому не рассказывал. А только это и было по-настоящему важным и интересным. Ей было только 30. Все понимал, а этого не понял. Опять слова Веры. Веры у Лермонтова, а не Веры у Гончарова. Скажете, какой толк. Да, толку мало.»
Важно сделать акцент и на собственном голосе Улитина, разлитого по всему корпусу его текстов. Часто и иногда довольно остро прорезается и его собственная память, например, первое воспоминание с отрезанной головой его отца, которую его мама (единственный врач в станице) пришивала к телу, чтобы похоронить. Нашёл отрывок:
«А тогда я буду писать про самые далекие события, которые мне и не снились. Я ведь помню, что перед «Горшком с кровью» была целая жизнь, которая кончилась и больше никогда не будет. Одно ясно. Что-то случилось. Что-то произошло такое, что до сих пор было хорошо, а теперь больше никогда не будет. Вот мозг подводил итоги в 3 с половиной годика. Возможно, что мать сказала резкую фразу: «Вот все, что осталось от твоего отца». На высокой длинной этажерке висел папин жилет. Все было убрано, прибрано и меня уже пускали в маленькую комнату. Но когда я заглянул под кушетку, там стоял мой ночной горшок, наполненный кровью. Я не спросил, и мама не заметила моего взгляда. Она смотрела сверху, а я смотрел снизу. Это мне было видно, а она думала, что все убрала. Вот это и есть самый краткий рассказ про две пришитых головы.»
Думаю в самом названии его книги «Поплавок в тарелке с супом» можно разглядеть подтверждение того, что для него первична именно сама практика. Он бросает поплавок в сосуд собственной головы, где покоится бульон, который можно и испить, обнаружив, что поплавок упал на дно, а можно и самого себя поймать на крючок. Но Улитин ждёт, наблюдает за поплавком, он смещает фокус, не торопясь что-то выудить, как настоящий рыбак, создавая идеальные условия и получая удовольствие от процесса. ППУ пишет и о том, что даже подборка страниц для него творческая процедура, и перебирание старых бумажек большая благодать, тут к нему тоже приходят озарения. И здесь он как бы ускользает от самого понятия письма, сочинения. Вспомнилась цитата:
«Вот то самое место, где я впервые с озерными удочками пришел рыбалить неведомую громадную рыбу у большой реки со страшным течением. Ты видишь, как тут несет? Тут тебя сразу снесет на 100 метров и ты не заметишь. Меня тоже, но я знаю, как плыть через большую реку с сильным течением. Нужно все время держаться так, будто ты плывешь не через реку, а как будто вверх и даже будто на одном месте. Тогда течение будет сбивать тебя минимально и ты переплывёшь через большую реку так, что тебе не придется очень долго идти по берегу.»
И говоря об идентичностях и альтернативах государственной власти, произведения и метод ПУ таковы, что их невозможно экспроприировать никакой культурой, чего не произошло и сегодня. Улитин ведь был дружен, например, с Юло Соостером. Видимо это равнодушие среды к его трудам, но внимание очень узкого круга людей это совершенно естественно в данном случае. » читать не отходя от автора!» В этом году Улитину исполнится 108 лет!
Для меня ППУ это неисчерпаемый источник того, как можно ускакать от гнёта среды, воспитания, институтов, которые порабощают и загогуливают человека. Кажется, его методы можно переносить на любой художественный медиум.
Саша, может обсудим главный «бзик» (его собственный термин для этого события) Улитина, когда в 1951-ом году он отправился в американское посольство с авоськой, наполненной его рукописями? мы знаем, что он, уже не в первый раз, чудом уцелел, и этот бзик обернулся ему отбыванием наказания в Ленинградской Тюремной Психиатрической Больнице. Всеми этими жестами он, конечно, выдаёт в себе орфика!
Б: Проза Улитина подобна течению реки, в которой там и тут встречаются камни, торчащие наружу. Не стоит задаваться досужим вопросом: поток ли это сознания или моментальная фиксация бессознательного? Скорее можно сказать, что в улитинском словесном потоке мысли постоянно натыкаются на порождаемые ими смыслы, как вода на валуны. Смыслы можно схватить и бросить в хозяев земли, а мысли впадают в море, где тонут все корабли. Таким способом его проза сопротивляется любой концептуализации и репрезентации. Слово «бзик» рифмуется со словом «блик» — именно бзиками-бликами и определяется жизнь и творчество Улитина.
Что же касается его визита в американское посольство, то этот восхитительный и отчаянный бзик — попытка выскочить из себя в действии, а не просто в письме. Это прыжок из мёртвой реальности в живую жизнь, где царит непредсказуемость. Это попытка события: мгновенного отказа от себя ради великого Неизвестного. И наконец, это скандал — как и всё его существование.
Ш: Абсолютно точно! У ППУ были упоминания выпрыгивания из шкуры, и для меня этот жест является выкриком, самовзводом, высказыванием за пределами текстов, актом самоосвобождения, преодолением ингибиционизма, воззванием к подлинной жизни. Это продолжение его движения от пародии к молитве, от юмора к заклинанию. «Я живу в пространстве между двумя адресами.»; «Он ведет изнурительный образ жизни? А ты? Ты жжешь свечу с 6 концов!»; «Из какой жизни Вы пишете? Из какой жизни вы читаете.»; «Дама, уезжающая за границу, волновалась и кричала, доказывая, что она нормальная. Ненормальные в очереди стояли тихо.»
Я всё-таки хочу думать, что ПУ сам из всего этого выкрутился, обдурив аппаратчиков на допросах, но очень удачно ему подыграли и коньки в его авоське, которые попросила передать соседям какая-то его родственница, случайно встретившая ПУ, пока он шёл в посольство.
«И чего ты такой клюканный и такой бзикованный и такой сумасошлатый и вообще. Забыл о вопросительном знаке.»
» — Понимаешь, парень, ты поднимаешь философские вопросы, а мы не специалисты, мы аппаратчики. Сейчас вызову людей по этой части, они с тобой поговорят.
Через полчаса в кабинет вошли два философа в белых халатах, и Квашонкина отвезли в ЦПП. Он сначала удивился, почему они в белом, но потом они ему объяснили и он почти всё понял.»
Хочу рассказать тебе ещё об одном жесте ПУ. У Улитина была любовница Юдифь Матвеевна Каган, она филолог, литератор, переводчик, дочь философа Матвея Кагана (из круга Бахтина). Об этом недавно впервые упомянул Зиновий Зиник в главе 13 своего романа «Украденный почерк». У ПУ с ЮМ была переписка. Юдифь отправляла машинописные письма Улитину, и предполагаю, иногда цитируя его вещи, иногда экспериментируя, например, с расположением текстов на листе, или выбирая необычную бумагу для машинописей, но в первую очередь это пронзительные письма любви. Лично я думаю, что ПУ сохранял письма ЮМ, составлял из них последовательности, сшивал в тетради, вставлял в эти тетради свои рукописные листы, где-то играл с содержанием писем ЮМ, вырезая и вклеивая эти тексты на фотографии из журналов, в общем работая с этим в своём излюбленном методе. Не так легко в этой вещи определить, где ход Улитина, а где Юдифи, поэтому я могу только строить предположения. В итоге из этого вышла сделанная вручную, очень красивая и мощная вещь с обложкой, готовая к переплёту, в которой 250 страниц формата а5. Возможно, Улитин просто не успел всё это сшить до ухода из жизни.
Саша, сколько для тебя любви в трудах Улитина? Занимает ли для тебя какое-то место любовь в его текстах?
Б: Это смотря как мы видим любовь. Я думаю, любовь возникает когда существо поднимается во весь рост: голова высоко в облаках, ноги твёрдо на земле. Можно именно так понимать формулу Улитина: «Я живу в пространстве между двумя адресами». Один адрес — подземелье, где звучат голоса мертвецов, второй — небеса, через которые раскинулась чудная радуга вечных превращений. Но несомненно и то, что любовь у Улитина неотделима от эротики, укоренённой в комическом. В его прозе есть постоянное ощущение падения, несостоятельности, разлада и профанации. Это комизм: Улитин — смехач, наследник не только Гоголя и Зощенко, но и Лукиана и Аристофана. Его смех проявляется как эластичное, ускользающее самовосприятие, способное на непрерывную метаморфозу, спасающую его от захвата властью и её аппаратами. Он обнаруживает удивительную способность избегать личного крушения и отстраняться от злоключений мира, одновременно находясь в беспрестанном падении. Он не пытается подняться выше противоречий, но погружается в них. Смехач в Улитине принимает себя как расколотую креатуру в расколотом мире. Однако этот же смех позволяет ему разрушать оппозиции и дуализмы, созданные властью: высокое и низкое, трагическое и комическое, сакральное и профанное, вечное и бренное, духовное и телесное… Одним словом, любовь Улитина парадоксальна: она живёт на границе двух адресов, не различая, где дверь, где порог.
Ш: Здесь нужно сказать о его жене Ларисе Аркадьевне. ПУ с любовью и иногда юмором упоминает жену в своих текстах, в личном общении он шутливо называл её «домашняя безопасность». Лариса его любовь, друг, помощник, который понимает его произведения. После смерти ПУ она плотно занимается его архивом, комментирует его тексты, закрывает слепые пятна, общаясь с его друзьями, и борется за публикации вещей ПУ. Незаменимость Ларисы и их крепкую связь можно описывать бесконечно, есть, например, такой момент из письма ПУ Зиновию Зинику:
«[…] я помогла ему с дипломом. Очень трудно он достался и ему и мне, и я даже пыталась его отговаривать, но для него это, наверное, был вопрос самолюбия, и он все же довел дело до конца. Сам язык и литературу он очень любил и с удовольствием ходил на практические занятия, рылся в словарях и писал сочинения. Но, что касается теоретических предметов (а их было множество!), то он не мог заставить себя <ими> заниматься, и вот тут-то и приходилось прилагать героические усилия, чтобы как-то сдвинуть дело с мертвой точки. Мне пришлось вместе с ним учить еще раз давно сданные и уже позабытые предметы (я окончила институт в 49 г., а аспирантуру в 52-м). В 57 г. (по удивительному совпадению, 21 июля — в мой день рождения) он получил, наконец, этот долгожданный диплом об окончания МГПИИЯ. Он принес мне его в качестве подарка ко дню рождения и сказал, что это не его, а наш диплом.»
Лариса Аркадьевна также упоминала и “болезнь” Улитина, его тяжёлые состояниях, которые участились к концу жизни ПУ, он мог впадать в ступоры, в бездействие, Лариса описывала это так, что ПУ мог днями, иногда неделями лежать отвернувшись к стене, и изредка читая газету или книгу. Лариса Аркадьевна поддерживала мужа во всём, находила к нему подход, она писала, что заботилась она о нём как о муже и ребёнке (детей им не удалось завести). Люблю вспоминать ещё один момент из жизни Улитиных: в текстах ПУ встречается такая вещь как «диктант», Лариса зачитывала отрывки на английском или французском языке, как я понимаю, отрывки были выбраны ПУ, и он их печатал под диктовку жены («диктантом» называлось и чтение с машинкой).
Теперь попробую вырваться из цепочки жизненных деталей. «Я полюбил созерцание чужой жизни, и ваши радости стали моими радостями.»
Мы с тобой не говорили о том каков ПУ визуальный, у меня есть друзья, которые являются поклонниками именно его коллажей, рукописных листов, рисунков и рисуночков. Визуальные вещи Улитина действуют подобно его текстам, «Поплавок», например, начинается со склейки живописи Дибенкорна со вздымающейся дорогой, переходящей в небо, и кадрированного рисунка из детской советской книги, где есть типографский брак, а именно съехали цвета с каким-то психоделическим эффектом, нижний сюжет разрывается и причудливо продолжается вверху, лишнее вычитается таким образом, что первоначальный сюжет превращается в конфуз, сдвиг, и наконец меня охватывает ощущение мистического присутствия. Конечно, всё это выдаёт в ПУ большого знатока и любителя авангарда, беспредметности. Он сталкивает напряжённые образы и цветовые массы, порождая необходимый разрыв, сокрушение, отход в сторону. Обнаруживаешь себя на стыке, провалившимся в склейку, в блаженную пустоту. Улитин не нейтрализует вещи, а создаёт кирпичи, которыми можно разбить окна любого восприятия.
Саша, поделись, что для тебя визуальные улитинские вещи?
Б: Я уверен, что ты, Зиновий Зиник и другие исследователи жизни и творчества Улитина знают несравненно больше меня о перипетиях его частной жизни, супружеских заботах, невзгодах, жертвах и переживаниях. Но, на мой взгляд, это ещё не говорит о любви Улитина, а скорее о любовных осложнениях, а то и о недо- или перелюбви. Любовь есть преодоление как приватной, так и социальной жизни, то есть я понимаю любовь по-трубадурски, по-блоковски, даже по-батаевски. И, главное, я нахожу следы такого понимания во фрагментах самого Улитина. Если бы это было не так, то он не был бы тем, кем является: поэтом.
Что же касается изобразительной стороны его творений, то она неотделима от его словесности. И тут сразу приходит в голову Merzgesamtkunstwerk Курта Швиттерса, сделавшего весь человеческий хлам — обрывки газет и книг, фотографии, найденные на улице объекты, кусочки разных материалов, краску и клей, ошмётки и прах — элементами своего заветного всеобъемлющего произведения искусства, в основе которого лежал коллаж. Равноправие художественных средств стало основополагающим принципом этого мастера, как и в случае Улитина. Все мы живём, погребённые под мусором цивилизации, но Швиттерс и Улитин выбрались из-под этого мусора, трансформировав его в нечто блаженное, детское и разрушительное. Швиттерс понимал свою работу как внутреннюю революцию — и это в полной мере относится к Улитину. Он не дал похоронить себя в подполье культуры — он это подполье превратил в мерцающий волшебным светом чертог.
Ш: Ты сказал о всеобъемлющем произведении искусства и я тут же вспомнил чудесного Владимира Слепяна, о его термине «трансфинитности», это очень близко к тому что делал Улитин, он ушёл от шедевров, от устоявшейся формы книги и конвенционального понимания произведения. Он скрылся в изобретённую им неисчерпаемую практику, которая дарила ему каждый раз непредсказуемый результат, ощущение непрерывности, контакт с вечным источником. Что и является на самом деле подлинным искусством, а точнее настоящей поэзией. Слепян называл музейные законченные произведения застывшими трупами, которые не приглашают зрителя к творчеству, к поэтическому жесту, а являют себя чем-то недосягаемым и непостижимым. Павел Улитин и Владимир Слепян протягивают руку читателям и зрителем сквозь свои произведения, дают сил, призывают к свободе, к скачку за пределы того, что кажется немыслимым, к низвержению и преодолению навязанного нам ложного понятия мастера или демиурга.
Саша, благодарю тебя за дружескую, ценную беседу о любимом нами Павле Улитине!
И последняя цитата:
“А ВСЕ ОСТАЛЬНОЕ МОЖНО БЫЛО И НЕ ПИСАТЬ”.
Благодарим Михаила Айзенберга и Ивана Ахметьева за предоставленные изображения из неопубликованных трудов Павла Павловича Улитина!
Страница Павла Улитина на сайте РВБ: https://rvb.ru/20vek/ulitin/
